Рецензия на фильм «Буратино»: нервная сказка о взрослении под новогодними гирляндами
Новый «Буратино» Игоря Волошина с первых минут дает понять: перед нами не фоновая праздничная сказочка для семейного просмотра под оливье и мандарины. Фильм сразу встраивает себя в новогодний прокат рядом с громкими хитами вроде новых «Чебурашки» и «Простоквашино», но при этом уходит в сторону — в более темную, тревожную и рискованную зону. Здесь гирлянды мерцают не только уютом, но и нервозностью, а сказка то и дело смотрит на зрителя исподлобья, заставляя слегка поежиться.
С визуальной точки зрения картина поставлена с очевидным размахом. Изображение сияет и переливается — словно свежий лак на деревянном носу Буратино. Художники по декорациям не экономят на деталях: каждая локация выглядит так, будто ее собирались снимать не для кино, а для музейной инсталляции. Костюмы хочется рассматривать отдельно от сюжета — они настолько тщательно продуманы, что работают как самостоятельные художественные высказывания. Визуальная среда создает ощущение большого, дорогого, уверенного в себе проекта, который не стесняется демонстрировать свой бюджет и амбиции.
Музыка в фильме выполняет двойную задачу. С одной стороны, она аккуратно подмешивает в происходящее ностальгию, отсылая к знакомому с детства образу Буратино и к советской традиции новогоднего кино. С другой — иногда слишком активно подталкивает эмоции, пытаясь сделать сцену сильнее, чем она написана и сыграна. Зритель то поддается этой волне, то чувствует, как саундтрек буквально вытягивает реакцию. Но в целом аудиоряд поддерживает высокую планку картины и помогает удержать ощущение «большого кино».
Главная проблема, однако, выплывает довольно быстро: фильм безостановочно мчится вперед. События сменяют друг друга с такой скоростью, что истории не хватает воздуха. Сюжет словно сжат до максимально возможной концентрации эпизодов. В результате самая ценная часть любой сказки — живые отношения между героями — оказывается пожертвована в пользу динамики.
Дружба Буратино с его товарищами по приключению не успевает обрасти плотью. Они заявлены как команда, они проходят путь плечом к плечу, но зритель все время чувствует, будто персонажи познакомились лишь мгновение назад. Не хватает пауз — тех самых коротких, тихих сцен, где герои просто существуют рядом, спорят, молчат, боятся, делятся мелочами. Там и рождается подлинная привязанность. Здесь же фильм торопится к следующему сюжетному повороту, оставляя отношения на уровне обозначений.
Актерская составляющая при этом выглядит живой, неоднородной, но точно небезынтересной. Взрослые персонажи нередко оказываются глубже и выразительнее, чем центральный деревянный мальчишка. Пластика и интонации Буратино, которым Вита Корниенко придает узнаваемое подростковое упрямство, иногда как будто застревают в одном эмоциональном регистре — между детской непосредственностью и юношеской замкнутостью. Это работает как образ «бревна на энергетиках» — героя, который рвется в бой, но не всегда понимает, зачем и ради чего.
Папа Карло в исполнении Александра Яценко — заметное отклонение от привычного образа исключительно доброго и мягкого старика. В его глазах читается усталость человека, которому жизнь много раз показывала свою суровую сторону, но при этом не высушила главное — способность любить. Этот Карло не просто «фон для Буратино», а самостоятельная драматическая фигура, заставляющая поверить, что деревянного мальчика действительно выстругал живой, ранимый человек, а не абстрактный «добрый дед».
Особое удовольствие доставляет дуэт лисы Алисы и кота Базилио. Виктория Исакова и Александр Петров наполняют этих, казалось бы, карикатурных мошенников неожиданным шармом и пластичностью. Они появляются в кадре и на какое-то время буквально перехватывают инициативу у фильма: ритм замедляется, интонация становится точнее, а сцены с ними обретают редкую для картины собранность. В эти моменты «Буратино» наконец-то перестает торопиться и позволяет себе роскошь быть по-настоящему притягательным. Увы, и здесь вмешивается хронометраж — герои исчезают почти сразу после того, как начинают работать на полную.
Интонация фильма способна удивить неподготовленного зрителя. Это не привычная семейная сказка, где все опасности мягко упакованы в безопасные формы. В картине есть и темные оттенки, и тревожные эпизоды, и даже легкое ощущение экзистенциального дискомфорта. Некоторые сцены словно говорят с уже подросшей аудиторией — теми, кто понимает, что мир не делится на «злых шарманщиков» и «добрых плотников», что за чудесами почти всегда стоит чья-то усталость, чья-то боль или чья-то манипуляция.
Из-за этого возникает ощущение жанровой и возрастной двусмысленности. «Буратино» как будто не может до конца определиться, кому он адресован. Детям, которые впервые знакомятся с историей о деревянном мальчике? Взрослым, выросшим на книге и советском фильме и теперь ищущим «свою» ноту ностальгии? Или зрителям, которые устали от чрезмерно сладких праздничных релизов и жаждут более острой, нервной сказки? Эта раздвоенность честна и понятна, но она же делает фильм слегка потерянным: одной ногой в семейном кино, другой — в авторском высказывании о взрослении и разочаровании.
На фоне конкурентов по новогоднему репертуару картина Волошина выглядит, пожалуй, самым смелым и самым дерганым проектом. Там, где новые «Чебурашки» выстраивают уютное гнездо из предсказуемых, но теплых эмоций, а истории в духе «Простоквашино» режут по живому чувству ностальгии и семейного комфорта, «Буратино» идет путем риска. Он сознательно отказывается от образа «мягкой игрушки под елкой» и превращает знакомую сказку в историю, где занозы ощущаются острее, чем вата. Иногда такой выбор приносит плоды — фильм выдает подлинно сильные, пробирающие моменты. Иногда — оборачивается сбоем в тональности и проседанием эмоций.
Тем не менее это именно тот редкий случай, когда кино хочется скорее уважать, чем безоговорочно любить. Уважать — за амбиции, за визуальную щедрость, за отказ подстраиваться под шаблоны безрискового семейного хита. За попытку напомнить, что сказка может быть не только уютной, но и колючей, жесткой, немножко неудобной. За стремление заговорить со зрителем не как с ребенком, которому нужно объяснить, где «золото дураков», а как с человеком, который сам знает, что мир сложнее, чем доска с выжженной дверцей в Стране Дураков.
Послевкусие у фильма при этом выходит противоречивым. Ощущение провала не возникает — картина явно сделана людьми, которые понимают ремесло и знают, что делают. Но и ощущения триумфа тоже нет. В памяти остается образ красивой, чуть торопливой истории, в которой кто-то слишком рано щелкнул выключателем. Кажется, что если бы «Буратино» позволил себе быть медленнее, мягче, если бы дал зрителю время пожить с героями, почувствовать их путь, финал прозвучал бы глубже и человечнее.
Символический «золотой ключик», к которому стремится вся эта история, в итоге не превращается во всепобеждающую метафору. Скорее, фильм дарит ощущение двери, которая уже почти поддалась, вот-вот откроется, но в последний момент кто-то слишком резко дернул за ручку. Конструкция сработала — но не раскрылась на полную мощность. Зритель остается у порога, чувствуя не разочарование, а досаду от несбывшегося потенциала.
Интересно, как новое прочтение «Буратино» вписывается в культурный контекст самой истории. Книга Алексея Толстого, советский фильм и их бесконечные реплики в массовой культуре давно стали чем-то большим, чем просто детской сказкой. Это миф о быстром успехе, о желании получить все и сразу, о соблазне легких денег и коротких путей. Версия Волошина как будто подчеркивает: эпоха наивной веры в то, что можно выкрутиться одним лишь задором и нахрапом, закончилась. Буратино теперь не просто резвый шалопай, а ребенок новой реальности — более тревожной, более циничной, более уставшей.
Отсюда и та самая нервность фильма. Герой словно постоянно находится на энергетиках — он уже не просто наделен дерзостью и любопытством, он живет в режиме постоянного перегруза. Это узнаваемый образ современного ребенка (и, если честно, взрослого тоже), который обстрелян информацией, ожиданиями, чужими успехами. В этом смысле «Буратино» неожиданно точно попадает в нерв времени: это сказка не про «волшебную страну», а про попытку не сгореть в мире, где все время нужно бежать быстрее, чем можешь.
Спорным, но важным кажется и то, как фильм обращается с мотивом манипуляции и доверия. История с лисой и котом, с шарманщиком, с обещаниями легких денег и быстрых чудес здесь перестает быть просто морализаторской притчей для детей. Она скорее напоминает взрослому зрителю, насколько легко мы все становимся Буратино — не потому что глупы, а потому что очень хотим верить, что существует короткая дорожка, избавляющая от боли и усилий. Эта тема могла бы прозвучать еще сильнее, если бы сценарий дал персонажам больше пространства для внутренних выборов, а не только для внешних приключений.
При всей критике, «Буратино» Волошина выполняет важную задачу: он раскачивает привычное представление о новогоднем кино. В то время как большая часть праздничного репертуара стремится к безусловному комфорту и эмоциональной безопасности, эта картина напоминает: зима — не только про теплые пледы и семейные объятия, но и про тьму, которая рано наступает за окном, про одиночество, про поиски себя. И что иногда самый честный новогодний фильм — не тот, где все счастливы, а тот, где герои хотя бы честно признались, что им страшно и непросто.
Если рассматривать «Буратино» как потенциальное начало новой традиции — более «колючих» сказок в массовом российском кино, — то картина выглядит важным шагом. Неидеальным, местами сумбурным, но показательным. Она демонстрирует, что зритель готов к более сложному эмоциональному опыту, чем просто «смешно и мило». Готов, возможно, не всеми возрастами сразу, но определенной частью аудитории точно.
Именно поэтому фильм хочется не только критиковать за спешку и недоработанные линии, но и поддерживать как попытку сдвинуть жанр с наезженной колеи. Может быть, в следующей работе авторы позволят себе больше доверия к зрителю и меньше страха потерять внимание — дадут пространству между событиями зазвучать. Тогда дверь, к которой так упрямо тянется этот новый Буратино, наконец распахнется не наполовину, а настежь.